укаускас. - Почему? - Оттуда мы попробуем доехать до Алдана. Оттуда. Ну, поехали в Нерюнгри?! - Да хоть в жопу, - печально промолвил Софрон и взял свою сумку. Они резко выехали, выстрелив из-под колес дорожной вязкой грязью. Головко вытащил бутылку вина и дал ее Софрону; тот зубами открыл пробку и сделал пе рвый - Вот наша бедная Россия, - сказал таксист, показав рукой неопределенно куд а. - - Мы же в Якутии! - перебил его Софрон, булькнув вином. - В Якутии?.. - изумленно проговорил таксист. - Какая ж это Якутия?! Это вообще-то Эвенкия, здесь эвенки были. Но мы их всех выгнали. Они теперь, га ды, в ничего не отдадим, во-как! - А кто вы? - спросил Головко осторожно. - Русские, конечно! Я вот как думаю: все - Русь! - Это понятно... - начал Абрам. - Нет! Все, что есть - Русь. И всех надо выпереть. Развели тут пиздоглазие. .. - А евреи меня не интересуют. Я - русский человек. - А эвены? - спросил Софрон. - Тьфу, - с омерзением произнес таксист. - А как же Советская Депия? - спросил Абрам; - Все - Русь, - повторил таксист и обиженно замолчал. Они мчались по вопиюще неровному шоссе с большой скоростью; машина визжала, словно работающий на пределе старый механизм; никто не ехал ни впереди них,  ни смотрел вперед. - Это Ленин, или Сталин, или Свердлов, или Горбачев сделал всю эту Депию, а  на возмущенно выпалил таксист, повернув свою голову назад и посмотрев в глаза Жукаускасу, пьющему вино. - Были разные губернии, княжества, деревушки, сел ушки, что ли? Вот всему и крышка, вот всему и конец, вот и трубочка наступила. Ещ е Пальмиру. А если всякая чучуна, всякая мордва, разная там хохлота, беларусн я потребовать себе землицы, им сразу - хрясь! И никаких томагавков, никаких б есед. возродится! Надо их просто по шее, по морде, по почкам, по дыхалке - и все. Ничего; появится еще внушительная русская палица, которая разгромит ихнее у -шу. разотрем ноженькой эту погань. Мы уже их выгнали из Чульма-на, из Нерюнгри.  Я но я за Россию готов яйца отдать! Чульман переименуем в Ивановск, А Нерюнгр и - в губерния. Но это еще обсудим, я-то считаю, что Чульман должен стать Николаевском, а есть мнение, что - Андреевском. Но это все неважно, главное  их идея захватить Алдан, я с вами. Чтоб везде Русь была! Потому что мир - это  Русь, я - Русь. И без меня Русь не наполнена, не целиком, не вся. Я - часть, я -  даль, правда, и все это - истина, наше дело - самое наиправейшее, и кривду мы захуячим. С тех пор как Владимирское солнышко встало над большим небом, с т ех радио, и до последней битвы с мировой Чучмечью мы будем сражаться за каждую букву твою, о, Русь, доченька моя, цуценька, ладушки. И кто не с нами, тот дурак, а кто дурак, тот козел, а кто козел, тот осел. Понятны вам речи мои,  или - Нормально, - надменно сказал Головко. - Вот и матрешка! - обрадованно воскликнул шофер и снизил скорость. Абрам Головко подмигнул Софрону Жукаускасу и шепнул: - А ну-ка дай-ка мне бутылочку, я тоже хочу выпить. Софрон обиженно посмотр ел на булькающим глотком допил почти все, что было. - Оставьте мне! - пискнул Жукаускас. - Ха-ха! - засмеялся Абрам. - Не волнуйся, у меня еще есть. Понял, с кем ед ешь! - Вы... - сказал Софрон. - Вы - мой настоящий друг. - А вот и уголь! - рявкнул таксист, показывая рукой налево. - Чего? - воскликнули хором Жукаускас и Головко. - У-голь!!! - прокричал таксист, нажав на клаксон, так что раздалось мощное бибиканье. - Это наша гордость, наше русское чудо, наше достижение, наше че рное продали все япошкам. А где деньги, никто не знает. И угля уже почти нет. А  может чудаки. Надо все прибрать к рукам. Вы только посмотрите, как же здесь восхитительно-черно!.. - Да уж, - сказал Софрон и рыгнул. Слева от дороги на множество километров простирался огромный черный карьер, похожий на некий выход ада на поверхность, разверстую глубь мрака, нереальн ую серебристо-блестящим углем, напоминающим сверкание инея, или бижутерии, и т олько затоплял простор, словно искусственное безобразное озеро с полностью испарившейся водой; он был громаден и чудовищен, как дракон, распластанный  по гениально сыгравший гибель героя; он давил своим существованием, как толща океана во впадине на дне. Он был здесь, как смерть Якутии, как откровение е е - Вот карьер? - спросил Жукаускас. - Мы их выперли! - гордо заявил таксист. - Мы не дадим им нашего угля, он принадлежит России, так же, как трава, или снег. Впрочем, он им и не нужен,  его почему эти падлы в Алдане! - Да кто это - они? - спросил Головко. - Да все, - махнул рукой таксист и нажал на газ. - И юкагиры тоже. Они ехали и молчали, и пили вино, которое было прекрасно на вкус, как лучша я надписью <Нерюнгри>, и тайга справа кончилась, и начались скособоченные разноцветные бараки, как будто собранные изо всех существующих предметов, и  они из них; а вдали виднелись низкие небоскребы. И Нерюнгри нахлынул на них, как сияющая волна смыслов, откровений и тайн, и  унес мистических явлений неожиданных домов из замшелого пестрого мрамора, дрожащ его светло-зеленом таежном прошлом, в котором эвенки, словно якуты, произносили великие слова. Он был горбатым, маленьким и большим; в этом городе были дор оги и два. Нерюнгрн жил, будто псих, полюбивший свою искореженную психику, как са мого земли, зовущий народ на бой и счастье. Он весь состоял из тряпичных ошметок , на вид, как будто умный лысый пес, стыдящийся своей розовой кожи и смотрящи й в лоснился шелковым бельем на атласных девичьих бедрах, топорщился рогожей на пыльном полу, трепетал красным вымпелом над избой. Он был любым, он был неуловим, он был Россией, он был Андреевском. Он приближался, как высь веры  к блестящий творец. Он возносился в чертог победы, как ликующий свет всеведен ия, и из сгоревшего чуда любви, как ангел, победивший самого себя, и низвергался  в был русским, он носил лапти, он пил сбитень и мед. Он соединил в себе Европ у и блеск российских трущоб, знойное будущее якутской земли и американская стра сть она являлась всего лишь небольшим словечком на карте Сибири, а Якутия была сломлена и почти сокрушена этой неизвестной страной, и здесь должна была состояться последняя битв? - Мы приехали! - объявил таксист. - Вот вам Нерюнгри - столица нашей новой России. Все есть столица России, они ведь считаются только со столицами! Такси остановилось у большого пустого здания, около которого находилось мно го куртку. Он не имел ни бороды, ни усов. Вид у него был усталый, рядом лежал  его - Сейчас я спрошу, - сказал таксист и вышел из машины. - Как-то тут пустынно... - пробормотал Жукаускас, допив последнюю каплю вин а. - - Я здесь ничего не понимаю, - признался Абрам Головко. Через десять минут таксист подошел. - Что ж, друзья, вам повезло. Вот там сидит попутчик, ему тоже надо в Алдан , но - Идам? - спросил Жукаускас. - Да, это водитель автобуса. Поедете на автобусе. Надеюсь, что с вами ничег о - Пока! - хором крикнули Софрон и Абрам и вышли из такси, расплатившись. Они подошли к скамейке; человек поднял свое лицо, надменно улыбнулся, потом встал и протянул руку. - Это вам я обязан удачей своего путешествия?! Как прекрасно! Меня зовут Ил ья - Поехали, - согласился Головко, хлопнув ладонью по ладони этого Ырыа. - И  нам - Я хочу спать, - сказал Жукаускас.



Пипша вторая - Я суть поэт! - громогласно заявил Ырыа, сидящий на своем месте в автобусе , поверхность, разверстую глубь мрака, нереальную земляную тьму. - Что? - переспросил Софрон. - Я - поэт! - гордо повторил Ырыа. - Я хочу вам рассказать об искусстве. Пр ежде искусством не якутским и не по-якутски, тот недостоин даже собственного тел а, не по-настоящему привлечь нас, только дряхлые шаманы могут обратить на себя на ше описываемый в Олонхо в пятой онгонче, так говорит о зындоне: <Лилипут Лилит !> точнее, <выпестовывай-те яички>, то есть <будьте>. В этом главная примочка творчества. Легендарный Софрон-Кулустуур, сложивший Двойной Величины Мерзло тную что есть все>. Для меня вот это абсолют, предел откровения. Ведь поэзия дол жна национальное зерно в ней есть главная жерловина, в которую всовывается твор ец, звучанию. Я не могу описать лучше, наверное, нужно иметь в виду собственный опыт; может быть, стоит что-то зачесть - какую-нибудь шестую часть текста -  но из мозгов идет дымок. Талант есть чудесная россыпь, брошенная Богом тебе в  душу, внутренний взор взад, то есть в блаженное славное прошлое, когда люди махал и здесь, разве не сосем свою землицу, не целуем листву? Л поэт - это ведь сер дце как современная молодежь не знает даже современного якутянского. Я изучил, освоил, прочитал эти старые тексты, ощутил заплесневелость мудрых букв, прикоснулся к смердению ломких истлевших переплетов. Я осознал великую истинность двоичного древнего стиля, когда каждое слово повторяется дважды,  я правда ли, мощно: <Я и я пошел и пошел в туалет и в туалет, а потом я и я в ышел и я вышел и вышел из ванной и из ванной, и сел и сел на табуретку и на табуретку, и ко мне и ко мне пришла и пришла любимая и любимая, и я и я ее  и ее утонченного, ибо подлинная ценность видна в малом, незаметном, повседневном . Так Мычаах. Ведь божественность в те времена была размазана по Якутии, как слад кая кто на алмазы. Это сейчас эпоха вони, коммунизма, упадка и маразма. А тогда  мир настоящий якутский нож, которым я иногда себя немножечко режу, чтобы сбрызн уть Якутии, там Ысыах, там настоящие якутские мужчины! Я должен воспеть славу и битвы, должен запечатлеть разгром этих русских и тунгусов, должен развлечь  мир Илья Ырыа! И я круче Мычааха, я как Саргылана! Я хочу прочесть вам свою поэ му, - Но ведь вы же не якут! - сказал Жукаускас, сидящий сзади. Ырыа помолчал, сделал значительное лицо, потом твердо произнес: - Я хочу стать якутом! И я им буду! - Ну прочтите, - зевнув, проговорил Головко, сидящий спереди, недалеко от шофера. Ырыа встал, схватившись руками за верхние поручни, усмехнулся и топнул ного й.     Кукира жаче муты     Ласюка сися пина     Ваката тапароша     Пипюпка ликасюка     Карана памероша     Вуки панызадеда     Пешода цуп пешода     Капала попа сопа     Пупупа лупа супа     Рукиня вакащая     Кисяца пунадуда     Вовоща поссяная     Гагуссы уссатела     Эхужа врабаеда     Насека паламоза     Яку пидажачина     Камаринош и замба     Вуныся усисяся     Ракука лопотоша     Засис усся киссюся     Тарарпа харкотена     И пу и пу и пу     И пу пу пу пу пу - Я ничего не понял, - сказал Головко. - Еще бы! - надменно воскликнул Ырыа. - Это ведь по-древнеякутски! - Да ну! - рассмеялся Абрам. - Что-то непохоже. - Но это же заумь! - гордо заявил Илья, садясь на свое место. - Это древнеякутская заумь. Надо чувствовать истину сфер, запах времени, величие божества, единое слово, возникающее из таинственных эзотерических звуков, рождение нового языка, воскрешение древней судьбы, молитву о пределе бессмысленности, который знаменует собой подлинное преображение и любовь! Кстати, как же вас все-таки зовут? - Софрон Жукаускас! - Абрам Головко! - Хорошо, хорошо... - мечтательно проговорил Ырыа, улыбаясь. - Но надо называться по-якутски. Разве не прекрасно звучит: <Буруха, Намылы...> И все  в - Но ведь <Илья> - не якутское имя, - сказал Жукаускас, - например: <Илья Ульянов>... - Это так, для начала, для того, чтобы подчеркнуть русскую колонизацию. Ско ро я - А почему, не <уранхай>? - хитро спросил Головко. - <Уранхай> - высшая цель, истинное прибежище всякого подлинного якута, там прошлое соединяется с будущим, а верх объемлет низ. Ведь написано в древних ичичках: <Уранхай и уранхай>. Я напишу об этом роман в жанре древнеякутског о восьми замб, шести пипш, трех онгонч и десяти заелдызов. Эта древняя форма символизирует собой Вселенную, а также еще и человеческое тело и Землю, да  и книга, заключающая в себе все, данная Богом нам в дар; очевидно, именно эта книга была у Эллэя - первого якута. Но искать ее бессмысленно: она внутри н ас. смиренное существо, только мечтающее о милости быть якутом, тоже (чем черт  не книгу, она являлась мне, это Якутия, это Бог!!! Вы верите? - Ну, не знаю... - сказал Головко. - А почему бы и нет?! - отчеканил Жукаускас и потом вдруг тихо произнес: - Абрам, может быть, у вас есть еще вино... Я спать расхотел, а похмелье продолжается. - Да вот, как вам сказать... - Я не пью! - заявил Ырыа, подняв вверх левую руку. - Тогда хорошо, - деловым тоном произнес Головко, засунул руку в сумку и вы тащил Слезы проступили на глазах Жукаускаса. Он встал, подошел к Головко, обнял е го и - О, прелесть, о, восторг! Где сейчас наш любимый сверкающий Мирный!.. - Мирный? - злобно спросил Ырыа. - А что Мирный? Вы что, из Мирного? - Мы из Якутска, друг, - ответил ему Головко, открывающий бутылку. - А в Ми рном - А что там? Говнястые, по-моему, улочки, чахлые пальмочки... - Это не тот Мирный! - быстро проговорил Жукаускас, но Головко сделал ему з нак, - Ах, да, я что-то слышал... Но по-моему, это все туфта, маразм. Небоскребы фальшивые, а киви резиновые. Говорят, эти падлы продали все алмазы и кайфую т, но нарисованных автострад и игры в лето? Да и не сделаешь всего этого ни за ка кие - Ну, как вам сказать... - уклончиво ответил Софрон, беря у Головко жиздру. - Ну и что там, нормально? - Ну так... - Так это они для вас старались! И вообще - разве справедливо, что какой-то  там алмазы продают! - Вот за это спасибо, друг! - честно сказал Головко. - Мы полностью с тобой согласны. Давай, твое здоровье; пей, Софрон, видишь, Илья совсем наш! - За Якутию - величайшую из величайших! - воскликнул Жукаускас и отхлебнул большой глоток жиздры. - Да здравствует Якутия! - крикнул Головко и тоже выпил. - Якутия восстанет! - Я-ку-ти-я!!! - завопил Жукаускас, хлопая в ладоши. - Я-ку-ти-я!!! - поддержал его Абрам, топая ногами. Ырыа презрительно посмо трел - А меня это вообще не интересует... Я - поэт, я - гражданин искусства! Все  это опасность. И вся Якутия, в конце концов, всего лишь один прием, и весь Мирн ый - Что мне ваша свобода, ананасы, путешествия, когда искусство - вот главная ц ель судьба меня в блевотину засунула, я знаю - это Бог меня осенил, это маленьк ая Головко изумленно посмотрел на него, но тут автобус остановился. - В чем дело? - испуг